Франциска Цверг признаётся, что, обучаясь в ГИТИСе, она открыла для себя русских людей. Беседуем с ней о книгах отечественных и немецких писателей и о непостижимости любого языка.
– Русский язык считается одним из самых трудных для изучения. Что в нём для вас представляет главную сложность, а что больше всего привлекает?
– Я думаю, любой язык имеет как свои трудности, так и свои прелести, каждый раз уникальные. И таким образом все языки мира образуют один огромный ковёр человеческого сознания, в котором каждая нить имеет собственные особенности. Чем дальше заходишь в глубь языка, тем больше понимаешь, что он непостижим. Поэтому все языки в конечном счёте очень трудны. Вопрос в том, чего мы хотим от изучения. Если просто научиться объясняться, это одно. Выразить в речи нюансы – другое: тут русский даже проще, потому что его выразительность помогает сказать нечто небанальное, даже допуская ошибки. А если для качественного перевода – действительно сложно. Почему? Среди причин в первую очередь несовпадение словесного и логического ударений (которое может падать куда угодно). Свободный порядок слов, при котором мысль удаётся всё-таки выразить предельно точно. То, что вид глагола важнее категории времени. Наконец, привычка читать и писать «между строк», конспиративность языка, я бы сказала. Ну, это и привлекает, как обратная сторона монеты. Я всю жизнь пою, хотела даже стать певицей – на русском можно спеть такое, чего не споёшь на другом языке…
– Вы перевели на немецкий язык «Белую голубку Кордовы». В чём, по вашему мнению, главные особенности художественного стиля Дины Рубиной и чем лично вам нравится её проза?
– Дина Рубина в первую очередь является одним из главных авторов русскоязычной диаспоры. Наверное, этим и объясняется то, что её книги, во всяком случае в немецкоязычных странах, переводятся редко. Основная аудитория понимает её и так. Поэтому и возникло некое несоответствие долгого рабочего процесса над переводом и фактического отсутствия читательской реакции на мой труд. Тем не менее труд не был напрасным. Особенно помнятся мне и по сей день все чётко и красочно нарисованные детали жизни главного героя романа, художника Захара Кордовина, – города его юности Ленинград и Винница, подробности его ранних картин, его восторг от холста и красок.
– Чем была для вас интересна работа над переводом «Текста» Дмитрия Глуховского[1], почему вы выбрали произведение этого автора? Чем вообще обусловлен выбор книги для перевода?
– Выбор книги – это точно как в жизни: словно встреча. Каким-то чудом ко мне всегда попадали именно те книги, что на данном этапе жизни соответствовали вопросам, которые меня волновали. Так что параллельно своему переводческому стажу я, думаю, тоже росла – как личность.
«Текст» – очень точный текст, отполированный, можно сказать. На мой взгляд, даже больше, чем фантастическая серия этого автора: ну да, текст должен отвечать названию. Ему нужно было быть убедительным – это ведь наше время, реальные люди… Мне всегда интересно, когда писатель ломает свой собственный шаблон, а здесь как раз тот случай. Там, мне кажется, вообще нет лишних слов – вот это очень интересно: когда важно не только не упустить, но и не добавить лишнего.
– Какие произведения немецких авторов, классических и современных, в большей степени повлияли на вас? К каким книгам вы возвращаетесь вновь и вновь?
– Мне не свойственно возвращаться, я всегда стремлюсь дальше – как в отношении места жительства, так и в литературном смысле. Из немецкой классики мне больше всего близок Э.Т.А. Гофман. Я даже периодически посещаю его могилу в Берлине, посижу, выпью бокальчик его любимого шампанского да и ему налью… Однако влияли на меня в большей степени современные авторы. В этом смысле я, кстати, и переводить предпочитаю тексты тех писателей, которые живы. Мне важен диалог с ними, и мне кажется, что это большое преимущество, когда переводчик может обсуждать текстуальные вопросы непосредственно с автором.
На сегодня я очень ценю швейцарца Кристиана Крахта. Он такой мастер слов, так чётко ставит каждую буковку, что, я думаю, потребуется очень много времени и тщательности, чтобы достойно перевести его на другие языки. А из русской литературы я всегда люблю тот текст, который в данный момент перевожу. Без этого, полагаю, было бы скучно работать.
– Что, на ваш взгляд, объединяет русскую литературу и немецкую?
– Стремление выйти из условности и попробовать поискать правду (которой, разумеется, нет). Я думаю, наша история, наша былая гегемония, наши войны – весь этот горький опыт призывает нас разбить оболочку жанровости, красивости и найти под ней другой мир – потом ещё один, как в матрёшке… Наш романтизм – при всём ужасе жизни – вот что заставляет искать и искать. Может, француз напишет об этом ярче, эффектнее, но у него «померла – так померла», а мы всё ещё лелеем надежду.
– «Переводчик в прозе – раб, переводчик в стихах – соперник», – писал русский классик Василий Жуковский. Согласны ли вы с таким мнением и почему?
– Я думаю, с этой цитатой пора попрощаться, как и с цитатой из Теодора Адорно о стихах и Освенциме[2]. Во-первых, она (да и цитата Адорно тоже) звучит не совсем так, как её обычно озвучивают: это продолжение мысли о том, что баснописец Крылов, переписывая Лафонтена, остаётся оригинальным. Сегодня мы знаем, что можно переписать и прозу – по крайней мере, пересказать. Например, «Золотой ключик» Алексея Толстого или «Малыш и Карлсон» Астрид Линдгрен и Лилианы Лунгиной: где тут рабство? Напротив, сейчас, когда мы стараемся переводить как можно точнее, с учётом того, как много контекста известно читателю, то есть скорее даже переписывать, чем пересказывать, переводчик прозы не «обслуживает» автора, а «танцует» с ним; правда, «ведёт» автор – но женщина ведь не раба мужчины, если продолжить эту аналогию?
– Интересно, что филологическое образование вы получили в Берлине, а театроведческое – в Москве. Что вы открыли для себя, обучаясь в ГИТИСе?
– Не только обучаясь в ГИТИСе, но и занимаясь съёмками фильмов в России, я открыла для себя глубинку, провинцию, города… людей, которых не встретишь в Берлинском университете им. А. Гумбольдта. Можно сказать, это время и было моими университетами (по Горькому). Я услышала, как говорят разные люди и разные актёры, меня заворожила пластика речи, её связь с мимикой, огромное множество её регистров: от сцены до подворотни.
– Как считаете, что переводить труднее всего: прозу, поэзию или драматургию? Почему?
– Мне кажется, делить нужно по авторам, вернее, по конкретным текстам. Писать, я думаю, труднее всего пьесы, поэтому в мире так мало великих пьес. А стихи – легче всего, но это опять-таки не моё мнение, а мнение моих знакомых поэтов. Поэтому великих поэтов больше, чем великих прозаиков: возьмите любой (без категоричности – почти любой) народ – прежде всего он гордится своими поэтами. Но бывает, что легче перевести десять тысяч знаков прозы, чем одно маленькое стихотворение. Справедливости ради скажу, что бывает и наоборот: стихи могут «пойти», как с горки, а проза может цепляться, как ветки в густом лесу: каждый текст хочет от тебя чего-то своего, каждый по-своему капризен и придирчив.
– Что вы переводите сейчас или собираетесь перевести в ближайшее время?
– Я планирую перевести «Вечную мерзлоту» Виктора Ремизова. В этом романе почти два миллиона знаков – так что, наверное, упоминанием этой книги разумно ограничиться…
__________________________________________________________________________________
[1] В РФ признан иноагентом.
[2] Имеется в виду фраза Теодора Адорно «Писать стихи после Освенцима – варварство».
_________________________________________________________________________________
«ЛГ»-досье
Франциска Цверг – литературный переводчик (с 1995 года). Переводит преимущественно произведения современных авторов (пьесы, стихи, прозу) с русского на немецкий. Родилась в 1969 году в Берлине, получила филологическое и театроведческое образование в университете им. Гумбольдта (Берлин) и в ГИТИСе (Москва). Работала в сфере культурного обмена между Германией и Россией (музыкальные и театральные гастроли), в сфере документального кино, автором репортажей для радио, актёром-исполнителем в театральных проектах Rimini Protokoll (Германия).
