Анна Матвеева
Дженни Эрпенбек. Кайрос / Перевод с нем. Веры Ахтырской.
– М.: Синдбад, 2026. – 448 с. – 3000 экз.
Во время чтения этого романа, отмеченного, кстати говоря, международной Букеровской премией, я поймала себя сразу на нескольких редких ощущениях. Во-первых, мне не хотелось, чтобы он заканчивался, не хотелось из него выходить (а это бывает и вправду редко – куда чаще не дочитываешь, а «добиваешь» книгу, во всяком случае, так происходит в последнее время лично у меня). Во-вторых, я прониклась чудовищной антипатией к одному из главных героев, пожилому писателю Хансу, душному, токсичному типу. Понятно, что это не редкость для большинства писателей (и, возьмём шире, творцов разного масштаба одарённости), но Ханс из романа воплотил в себе самые худшие качества представителей нашей прекрасной и ужасной профессии. «Как хорошо, что ты умер в начале романа», – мстительно думала я, перелистывая страницы. Такое восприятие персонажа говорит не только о мастерстве автора (и конечно, переводчика, а перевод здесь прекрасный), но и, боюсь, о её личной вовлечённости в историю. Впрочем, Дженни Эрпенбек в послесловии к роману строго уточняет: «Сюжет и действующие лица созданы моим воображением. Любое сходство с реальными людьми, ныне живущими или умершими, случайно». Хотя сходство главной героини романа – юной художницы Катарины – с самой Эрпенбек налицо. Автор «Кайроса» не только писатель, но и известный театральный режиссёр, она, как и Катарина, выросла в Восточном Берлине, тоже училась на переплётчика, работала реквизитором в театре и так далее. История любви 19‑летней Катарины и 50‑летнего Ханса разыграна как пьеса на фоне декораций умирающей ГДР, и обстоятельства места и времени играют здесь такую же полноценную роль, как главные действующие лица. Читатель вслед за автором ни на минуту не забывает о том, как большая история влияет на истории маленькие, и о том, что миром правит случай.
Кайрос – младший сын Зевса, бог счастливого случая, символ «подходящего момента» – попадается смертному именно тогда, когда благоволит судьба. Изображался Кайрос в виде идущего на цыпочках мужчины с чубом, за который его нужно ухватить в тот самый счастливый момент, иначе будет поздно, не успеешь, и Кайрос обернётся к тебе бритой макушкой… Был ли тот момент, когда Катарина встретила Ханса, счастливым? И могло ли произойти иначе?
«Двери снова закрылись, автобус двинулся дальше, она схватилась за поручень.
И тут она увидела его.
А он увидел её».
Поначалу любовь Катарины и Ханса приносит им одну лишь радость, но вскоре будут добавляться новые и новые вводные. Поначалу Катарина и Ханс делятся друг с другом самым ценным, что имеют: она – своей наивностью, чистотой, молодостью, безграничной преданностью, он – своим опытом, знаниями, вкусами. Они слушают вместе его любимую музыку (разумеется, классику), он цитирует ей то Ленина, то Бухарина, то Горького, она отмечает их встречи в календаре и ведёт дневник. И да, он, разумеется, женат, у него растёт сын – ну и что такого. «В сущности, думает он, одна любовь ничего не отнимает у другой». Хотя на самом деле, конечно же, отнимает и даже убивает одна другую. Стена, которую возвели между Западным и Восточным Берлином, будет вот-вот разрушена, стена, которая разделит влюблённых, растёт на глазах, и остановить это им не под силу. Причина не в огромной возрастной разнице героев и даже не в изменах. Причина в том, что некоторые связи обречены ещё в тот момент – счастливый или нет, неважно, когда мужчина и женщина делают лишь первый шаг навстречу друг другу.
Большой мир рядом, но он недоступен – «остров в Красном море». Так в шутку школьники ГДР называли Западный Берлин. Катарине интересно там побывать, тогда как Ханс, сознательно выбравший для жизни восточный блок, туда не рвётся. Социалистический быт убог, слова, которые здесь публично произносят, давно утратили смысл, но Дженни Эрпенбек всё-таки не может писать о ГДР с ненавистью – редко какой человек способен ненавидеть свои детство и юность, свою кровь и свою родину.
«Катарина – одна из тех, кто от синего галстука до учебно-производственного комбината и уроков русского вплоть до поездок на картошку в Вердер прошёл все этапы, что приготовило для них социалистическое государство, чтобы превратить их в граждан будущего. И всё же расстояние, отделяющее её от этого государства, огромно. Это именно расстояние, а не противостояние, что-то вроде равнодушия, политическая усталость, жутковатым образом контрастирующая с её юностью. Словно она даже не понимает, чего стоит искать».
«Кайрос» упрекали за симпатии к ГДР, вроде бы даже раздумывали, дать ли роману Букер. Но его герои в силу своей природы – вполне человеческой, живой – не могли испытывать к родной стране иных чувств. Ханс в детстве состоял в гитлерюгенде, а затем, ужаснувшись, переметнулся на другую сторону и был ей верен до конца. Даже анютины глазки на берлинских клумбах напоминают ему Карла Маркса (а ведь и вправду похожи!). Катарина, побывав впервые на Западе, у бабушки в Кёльне, спешит вернуться домой – к маме и отчиму, не принадлежавшим к тем, кто ликует, ожидая объединения Германии. «Восточность» останется вместе с героями на долгие годы. «…путешествуя по Западу, Катарина ощущает себя скверной копией людей, чья повседневная жизнь там протекает, ощущает себя обманщицей, каждое мгновение подвергающейся опасности быть разоблачённой. Своими глазами, которые другой половине города кажутся чужими, она видит, как в магазинах Запада любое мыслимое и немыслимое желание уже давно удовлетворено соответствующим товаром, и свобода потребления представляется ей резиновой стеной, отделяющей людей от мечтаний, которые не входят в число их личных потребностей. Неужели и она скоро превратится в покупательницу и клиентку, не более?»
И всё-таки именно Запад, открытый мир, возможность покинуть обжитую и удобную клетку разводят, в конце концов, Ханса и Катарину, позволяет Катарине завершить наконец-то эту больную, изувечившую её душевно связь. Наверное, Кайрос вновь проходил мимо – и она успела ухватить его за волосы. Но даже бог удачи не в силах оградить от воспоминаний и сожалений. Что ж, здесь поможет другая богиня – ведающая милосердием и прощением Элеос.
Матвеева Анна