Литература без прописки: когда локальное становится глобальным

Ирина Устинова, собкор «ЛГ» в Санкт-Петербурге

С 16 по 18 апреля Светлогорск в восьмой раз принимал Балтийский культурный форум. Тема этого года — «Культурный диалог и диалог культур» — собрала более двух тысяч участников из всех регионов России, а также гостей из-за рубежа. Мероприятие было приурочено к двум важным датам: 80-летию Калининградской области и Году единства народов Российской Федерации.

Форум открыл министр по культуре и туризму области Андрей Ермак, он же и модерировал первое заседание. Список спикеров впечатлял. Тут и генеральный директор Государственного Эрмитажа Михаил Пиотровский, выступивший по видеосвязи, и министр культуры РФ Ольга Любимова, также обратившаяся к собравшимся с экрана. Приветствие Президента по традиции прочитал Полпред Президента РФ в Северо-Западном федеральном округе Игорь Руденя. В своем выступлении он сделал акцент на международном измерении: Калининградская область для многих европейцев — первое знакомство с Россией. «То, как мы представляем здесь нашу культуру, нашу историю, напрямую влияет на восприятие всей страны», — отметил полпред. Он призвал активнее использовать культурную дипломатию и поддерживать проекты, которые показывают подлинное лицо современной России.

Затем к участникам обратился помощник Президента РФ, председатель Российского военно-исторического общества Владимир Мединский. Он предложил пересмотреть подход к использованию в городской среде Калининграда символики, связанной с немецким прошлым региона. «Мы слишком часто цепляемся за чужое наследие, забывая о своём», — сказал Мединский, предложив организовать выставку разбитой в зоне СВО немецкой техники. «Потому что тевтонские кресты гораздо уместнее смотрятся на сожжённых танках, а не на гербах наших русских городов». Он также затронул тему сохранения исторической памяти и важности работы с молодыми авторами, которые пишут о современной России без оглядки на западные шаблоны. По его мнению, литература, как ни одна другая сфера, способна формировать образ страны — и потому нуждается в системной поддержке.

Завершил пленарную сессию губернатор Калининградской области Алексей Беспрозванных. Он подчеркнул, что регион, отделённый от остальной страны границами недружественных государств, сегодня находится в уникальном положении. С одной стороны, это форпост, с другой — культурная лаборатория, где традиции переплавляются в новые смыслы. «Мы должны не только сохранять наследие, но и создавать то, что будет работать на единство страны», — заявил глава региона. Губернатор анонсировал создание в области крупного культурного центра «Россия» и подтвердил планы по строительству филиала Большого театра.

Пленарное заседание задало высокий государственный тон, но настоящий разговор о живом слове — о том, что делает литературу неуничтожимой, — развернулся на второй день форума на панельной дискуссии литературной секции.

Литературная секция: болевой вопрос модератора

Тема звучала академично: «Региональный текст как феномен современного литературного процесса: преемственность, новаторство, новые имена». Модератором выступил главный редактор «Литературной газеты» Максим Замшев — человек, который многие годы наблюдает за литературным процессом не только в столицах, но и в самых отдалённых уголках страны. Именно он с первых минут задал тот градус обсуждения, который превратил академическую секцию в живой, острый, актуальный разговор.

Замшев начал не с комплиментов, а с вопроса, который повис в воздухе и не отпускал участников до самого конца: «Вот вы — писатель из Калининграда. Но если мы скажем «калининградский писатель» — это звучит гордо или обидно? Не сужает ли такая характеристика ваше творчество? Может быть, корректнее и шире — «российский писатель»? И от чего это зависит: от места жительства, от географии действия ваших книг или от того, насколько ваш колорит понятен читателю во Владивостоке и Мурманске?» За этим внешне безобидным вопросом скрывалась глубинная проблема: как совместить любовь к малой родине с требованием универсальности, которая всегда предъявляется к большой литературе.

Командировка в Анадырь: как столичный поэт становится чукотским

Первым слово взял Владислав Коновалов — писатель и организатор литературных проектов, чьё детство прошло в Таллине. Он не стал говорить о себе отвлечённо, а рассказал о деле, которое уже несколько лет последовательно воплощает. Суть его проекта проста: писателя из столицы или крупного города отправляют в отдалённый регион не в туристическую поездку, а в жизнь — с бытом, запахами, морозом, местными людьми. Задача не просто посмотреть, а пожить, подышать, попробовать на вкус ту самую региональную конкретику, о которой потом пойдёт речь в книгах.

Ярким примером он назвал петербургского поэта Александра Пелевина. Месяц в Анадыре — и родился сборник стихов, который позже получил престижную премию. «Он испытал удивительные эмоции, прочувствовал их и передал, — сказал выступающий. — И да, после этого он стал ещё и немножко чукотским автором, региональным».

Этот пример заставляет задуматься: что же такое «региональный автор»? Тот, кто родился в регионе, или тот, кто сумел настолько глубоко в него погрузиться, что его слово стало плотью от плоти этого места? И не получается ли так, что подлинная региональность — это не вопрос происхождения, а вопрос способности к эмпатии, к растворению в чужом мире?

Русская литература, по мысли выступающего, подобна огромному разноцветному полотну, и каждый новый оттенок, даже самый локальный, делает его только ярче. Проект такого рода — не экзотика ради экзотики, а способ вернуть литературе ту самую плоть, без которой она превращается в бесплотную абстракцию. Однако за этим оптимизмом встаёт вопрос: а не становится ли такая «командировочная» литература формой колониального взгляда, когда столичный автор приезжает, смотрит, описывает — и уезжает? Где грань между честным свидетельством и эксплуатацией экзотики? Участник дискуссии, кажется, уверен, что месячное погружение эту грань преодолевает. Читатель вправе усомниться — и в этом сомнении, возможно, рождается более глубокое понимание того, что такое подлинно региональный текст.

Янтарь, который нельзя вынуть: почему рассыпается сюжет

Следующий спикер, Сергей Лукьяненко, вырос в Казахстане и хорошо понимает, что значит быть читателем на другом конце огромной страны. Он поддержал идею предыдущего выступающего, но придал ей универсальное измерение.

«Большой русской литературе, когда стоит вынуть какой-то характерный элемент — и книга рассыплется», — начал он и тут же привёл образ, который запомнился всем. Представим историю в Калининграде: мальчик собирает янтарь, чтобы купить маме пылесос. А дальше — обычная подростковая история о любви, дружбе, приключениях. Но есть стержневой момент — море, парень, который ищет янтарь. Вынимаешь колорит — история вроде бы остаётся, но на самом деле рассыпается. Он сравнил русскую литературу с огромной картиной, где каждый регион добавляет свой оттеночек. И кажется, вынь один — ничего не изменилось. Но потом вынимаешь второй, третий, четвёртый — и это уже не картина, а мазня.

Здесь уместно остановиться и задать себе вопрос: что такое эта «характерная деталь» для самого писателя? Является ли она просто антуражем, красивой обёрткой для универсальной истории, или же она определяет саму суть повествования? Выступающий утверждает второе: без янтаря не будет той самой истории — она рассыплется. Но значит ли это, что читатель, не знакомый с янтарём, с балтийским морем, с калининградскими реалиями, что-то потеряет? Или, напротив, именно незнакомость детали и придаёт ей особую притягательность?

Он вспомнил, как в детстве с удовольствием читал книги, действие которых происходило на Сахалине, Кавказе, в Калининграде. «Я жил в Казахстане, там не был, но благодаря этим книгам эти места становились для меня понятными и близкими». В его голосе не было ни капли натужного патриотизма — только искреннее удивление перед тем, как слово может преодолевать тысячи километров. И закончил он почти лозунгом: «Да здравствует региональная литература как часть великой общей нашей литературы!»

Но тут же, чуть позже, он добавил важное уточнение: «Для нормального автора, чем на большее количество языков ты переведёшься, тем лучше. А когда начинается искусственное замыкание — «только здесь, только мы» — это признак творческого бессилия». Эта реплика — ключ к пониманию всей дискуссии. Региональная литература хороша тогда, когда она открыта вовне, когда её деталь служит мостом, а не стеной. Как только локальное становится самоцелью, оно перестаёт быть литературой в большом смысле и превращается в этнографию. И здесь возникает вопрос, который не прозвучал в зале, но витал в воздухе: где проходит та невидимая линия, за которой гордость за свою малую родину перерастает в провинциальную ограниченность? И кто её определяет — критики, читатели, время?

Локальное как линза: почему узость ведёт к точности

Калининградский прозаик Евгений Журавли взял слово, чтобы ответить на вопрос модератора напрямую. В отличие от некоторых коллег, он не видит ничего обидного в определении «калининградский писатель». Напротив, для него это — метод, который позволяет добиться большей глубины.

Он предложил взглянуть на литературу как на область знания. Рассуждение его было почти научным: чем шире критерии, тем знание менее точное, оно превращается в схему. А чем уже объект исследования, тем выводы точнее. «Если мы хотим говорить о человеке и человечестве, то чем глубже мы погружаемся в региональный контекст, тем чётче понимаем человека, — рассуждал он. — Региональная литература позволяет проговаривать то, что общим языком не проговоришь: местные темпераменты, аспекты, значения. Это всё про нас, про людей. Просто наиболее яркий пример».

Эта позиция заслуживает самого пристального внимания. Выступающий, по сути, переворачивает привычное представление о том, что «большое» важнее «малого». Он утверждает, что именно через конкретное, через узкое и локальное можно выйти к всеобщему. Янтарь, Балтика, калининградские улицы — это не декорация, а инструмент познания. Читатель, никогда не бывавший в Калининграде, через эти детали может вдруг острее почувствовать нечто общечеловеческое — например, тоску по морю или радость от найденной драгоценности. В этом смысле региональная литература не сужает, а, парадоксальным образом, расширяет горизонт.

Но не таит ли в себе этот подход скрытой опасности? Если каждый писатель будет углубляться в свой узкий региональный контекст, не потеряем ли мы общее поле общения, не превратится ли русская литература в набор параллельных миров, плохо сообщающихся друг с другом? Выступающий, кажется, не боится этого — он уверен, что человеческая природа едина, и любое честное погружение в локальное в конечном счёте выведет к общечеловеческому. Однако читатель вправе усомниться: всегда ли это срабатывает? Не требуются ли для такого перехода особые талант и чуткость, которые есть далеко не у каждого автора? И не становятся ли многие региональные тексты, при всём их богатстве деталями, нечитаемыми за пределами своего края именно потому, что автор не сумел сделать эту деталь универсальным ключом?

Калининград — самый русский город? Парадокс чистого языка

Писатель Борис Бартфельд сделал заявление, которое поначалу показалось парадоксальным, но на поверку оказалось очень последовательным. По его словам, именно в Калининградской области сегодня самый чистый, самый классический русский язык. «Я думаю, что в этом смысле Калининград — более русский город, чем Москва», — сказал он, пояснив, что переселенцы после войны приехали из разных областей — Псковской, Костромской, Брянской, даже из Мордовии, — и их диалекты усреднились. Никто уже не отличит по говору ребёнка мордовских переселенцев.

Для него язык — это главная скрепа, и он возвращается к теме, которую задал модератор: о том, как литература может работать на объединение или на разъединение. «Вот представьте, что мы оказались под влиянием Польши. Нет другого государства с такой ассимилирующей силой. Попадание под влияние Польши – и мы просто будем уничтожены как русская единица». По его мнению, золотая середина государственной политики в отношении языков и культур состоит в том, чтобы не замыкаться в локальном, но и не отказываться от национальной идентичности. Главное — понимать, что существование в составе большой страны даёт больше возможностей, чем существование в малом национальном государстве.

Эти слова могут показаться излишне политизированными для литературной дискуссии. Но в них есть своя логика. Литература никогда не существует в вакууме, и писатель, который сознательно отказывается от диалога с большой традицией, с читателем из другого региона, рискует оказаться не столько хранителем самобытности, сколько заложником собственной ограниченности. Выступающий, как и его коллега-фантаст, предостерегает от иллюзии, что «малое» может быть самодостаточным. Оно может быть ярким и глубоким — но только если не замыкается на себе.

И здесь читатель вправе задаться вопросом: а не слишком ли жёстко проведена эта граница? Разве не может существовать литература, которая ценна именно своей локальностью, даже если она не стремится быть понятной «всем»? Разве «Тихий Дон» не был глубоко региональным романом, при этом ставшим мировым достоянием? Или, может быть, секрет в том, что подлинная региональность всегда универсальна, потому что говорит о человеке, а человек везде один?

Рыбацкий край и спор о границах допустимого

Председатель калининградского отделения Союза писателей России Александр Малышев — человек с морским прошлым, ходивший матросом и тралмастером. Его голос в дискуссии был голосом человека, который не понаслышке знает, что такое труд и риск. Он говорил о том, что край должен называться не по природным ископаемым (янтарю), а по труду людей — Рыбацким. По его словам, калининградская литература выросла из морских походов — первые писатели здесь ходили в море и писали свои рассказы прямо на судах.

Не обошлось и без острого момента. Он прочитал книгу одного из коллег и признался: «Мне многое там понравилось — философия, психология. Но мне не понравилось, что там употребляется нецензурная лексика. В культуре этого, очевидно, не должно быть». Он подчеркнул, что это право писателя, но сам он такого не приветствует.

Этот эпизод интересен не сам по себе, а как иллюстрация того, что дискуссия о региональной литературе неизбежно упирается в вопросы стиля, нормы, границ допустимого. Выступающий представляет консервативное, традиционалистское крыло, для которого литература — это не только правда жизни, но и определённый этический и эстетический канон. Его оппонент, вероятно, возразил бы, что правда жизни бывает разной и что мат в его книге — не самоцель, а средство передать определённое состояние. Кто из них прав? Ответа нет, и, наверное, это хорошо — потому что такие споры не разрешаются за одним столом, а длятся десятилетиями, и в них рождается живая литература.

Между прелестью местечка и широтой целого

К середине дискуссии вырисовался консенсус: региональная литература не должна быть ни этнографическим музеем, ни прокламацией. Её ценность — в конкретике, которая через деталь выводит к всеобщему. Янтарь, лопух, балтийская сосна — это не сувениры, а живая плоть литературы, без которой она превращается в схему.

Вспомним классиков. Когда мы читаем Достоевского, мы погружаемся в Петербург с его парадными и доходными домами, с сырыми каналами и мутным небом. Но романы Достоевского — не о Петербурге, а о человеке. Петербург — та линза, через которую автор видит душу. Шукшин пишет об алтайских сёлах, но в конечном счёте — о человеке. Астафьев — о сибирской деревне, о Енисее, но тоже о человеке. Региональная деталь у больших писателей никогда не была самоценной — она была способом говорить о вечном не отвлечённо, а с кровью и запахом земли.

Или взять «Тихий Дон». Это глубочайший региональный роман: донские станицы, хутора, степь, широта Дона, казачий уклад. Шолохов не просто описывает быт — он делает его воздухом, которым дышат герои. Вынь этот колорит — и не останется ничего. Но именно потому, что Шолохов так точно и страстно прожил этот региональный мир, роман стал мировым достоянием. Парадокс региональной литературы в том и состоит: чем глубже ты укоренён в своём месте, тем больше шансов, что твоя книга заговорит с читателем за тысячи километров. Не потому, что ты стремился к универсальности, а потому, что честно и талантливо рассказал о своём.

Но тут же встаёт другой, противоположный пример: а как быть с Пушкиным? В «Каменном госте» он описывает Испанию — с её дуэлями, ночной севильской улицей. В «Моцарте и Сальери» — Вену, императорский двор, тайны музыкального цеха. В «Скупом рыцаре» — средневековую Европу с её башнями и ростовщиками. И делает это с такой удивительной точностью, с таким чувством детали, будто сам родом оттуда. А ведь за границу Российской империи Пушкин не выезжал ни разу. Он не видел испанских дворов, не дышал венским воздухом. Откуда же эта убедительность?

Значит, есть и другой путь — путь чистого воображения, когда писатель создаёт «чужие» миры из книг, разговоров, собственной фантазии. И они получаются ничуть не менее живыми, чем мир донской станицы у Шолохова. Что же тогда важнее — личный опыт или талант? Укоренённость в своей почве или способность перевоплощаться, становиться другим?

Ответ, кажется, в том, что великая литература не знает единого рецепта. Шолохову нужен был Дон, Пушкину — его гениальная интуиция и умение вживаться в чужое. И то, и другое — великая литература. И то, и другое — универсально. Просто инструменты разные.

Но есть и обратная сторона. Писатель, замыкающийся в своём региональном пузыре, отказывающийся от диалога с большой традицией, рискует не обогатить, а обеднить общее поле. «Местечковые сепаратизмы» — как заметил Лукьяненко — это часто не политика, а страх конкуренции. Задача не в том, чтобы запрещать, а в том, чтобы создавать механизмы, поощряющие авторов выходить за свои границы. Проект Коновалова — один из таких механизмов.

Вопрос, который остаётся за кадром, но который каждый читатель может задать себе сам: а что я, читатель, могу сделать для того, чтобы региональная литература не замыкалась, а становилась достоянием всех? Может быть, достаточно просто покупать такие книги, интересоваться авторами из других городов, не ограничивая себя столичными бестселлерами? Или проблема глубже и упирается в систему книгораспространения, в которой региональный автор тиражом в 300 экземпляров просто физически не может дойти до читателя в соседнем регионе? Эти вопросы не имеют лёгких ответов, но сама дискуссия в Светлогорске показала, что они назрели и требуют разговора. И что ответ на них зависит не только от издателей и министерств, но и от нас с вами.

Вместо заключения: литература как алтарь

В завершение Борис Бартфельд прочитал стихи о Светлогорске — городе, где цветёт магнолия, где «шумит сиренепад» и где «я прихожанин твой, ты мой алтарь зелёный». Это было красивое напоминание о том, что литература, какой бы региональной она ни была, в конечном счёте всегда о доме. И о том, что этот дом — общий.

Восьмой Балтийский культурный форум показал: спор о региональной литературе — это не цеховой разговор для узкого круга. Это разговор о том, как слово может удерживать огромную страну от распада и как оно же может эту страну разрушать. Калининградский текст в этом смысле оказался идеальным полигоном: самый западный, самый недавно обжитый, самый «нестоличный» — и при этом с самым чистым русским языком.

Что в итоге?

Ответ на вопрос, заданный Максимом Замшевым («калининградский писатель или российский?»), зависит не от паспорта или прописки. Он зависит от того, насколько локальная деталь становится ключом к универсальному. Если читатель во Владивостоке или в Мурманске открывает книгу и узнаёт в калининградском мальчике, собирающем янтарь, себя — значит, автор состоялся как общероссийский. Если нет — то никакой ярлык не поможет, будь он хоть «калининградский», хоть «московский», хоть «мировой». Региональность — не приговор и не награда. Это инструмент. И то, что получится на выходе, зависит только от того, в чьих руках этот инструмент окажется. А значит — от таланта, честности и смелости автора, а не от того, где он живёт.

И последний вопрос, который хочется оставить читателям: а какую книгу из своего региона вы бы посоветовали прочитать тем, кто живёт за тысячу километров? И что в этой книге — уникальное, непереводимое на язык другого места — окажется вдруг понятным каждому? Если ответ находится легко — значит, региональная литература жива и здорова. Если же мы задумываемся надолго — возможно, это повод присмотреться к тому, что издаётся рядом с нами, и открыть для себя нового автора. В конце концов, литература всегда начинается с одного читателя и одной книги.

Фото //onemedia.life/baltiyskiy-kulturnyy-forum-2026