Олег Нехаев
Окончание. Начало в № 13
Против приписываемой учителю Дьяконову прототипности чеховского «человека в футляре» всегда решительно возражал таганрогский летописец Павел Филевский. Это был историк с репутацией добропорядочного человека. Он знал и Чехова, и Дьяконова. Более того, Филевский не только окончил эту же самую гимназию, но и долго преподавал в ней. Для написания очерков беседовал со многими местными персонами и исследовал все имевшиеся архивные документы в гимназии. Его мнение было следующим: «Я положительно утверждаю, что между «Человеком в футляре» и А.Ф. Дьяконовым ничего общего нет».
Фактически об этом же свидетельствовали и воспоминания многих других бывших учащихся.
П. Бабасинов: «Когда мы, гимназистики, по утрам проходили мимо дома инспектора Александра Фёдоровича, его уже поджидал легковой извозчик… На крыльцо выходил высокий и худой Дьяконов. Оглядевшись, он непременно замечал нас и приглашал ехать вместе в гимназию. По дороге рассказывал что-нибудь смешное».
В. Зелененко так вспоминал о своём учителе: «Человек жёсткий, он и внешним своим обликом напоминал высушенную воблу. …Жил крайне замкнуто и уединённо – нигде не бывал и никого у себя не принимал. Он был строг и требователен, был грозой, но наушничества, шпионства, доносов не выносил».
Л. Химченко следующим образом характеризовала Дьяконова: «Высокий, худой, сухощавый старик, суровый на вид, малоразговорчивый, но добрый человек. Мы его не боялись, потому что он любил детей и относился к ним хорошо».
Сохранилось также и воспоминание выпускника гимназии Александра Чехова. Старший брат Антона отзывался о «службисте» Дьяконове с явным добродушием: «Замечателен он был, между прочим, тем, что, прослужив в гимназии чуть не сорок лет, не пропустил ни одного урока. …Уживался он со всеми прекрасно и до самой глубокой старости не имел ни одного врага. Преподавал, строго придерживаясь учебника и не отступая от буквы его ни на йоту. С учениками даже самых младших классов, которым принято было говорить «ты», обращался вежливо и всегда со словами: «Асын такой-то!» (то есть господин такой-то). Его как учителя помнит целая плеяда поколений. …Но всем без исключения он памятен как добрый человек и как тип».
А Павел Филевский к этому ещё и сообщил о Дьяконове удивительное: «Приёмов не устраивал, но радушно принимал у себя сослуживцев и любил угощать хорошим, выдержанным в его собственном погребке вином». И добавит: «У Дьяконова была большая библиотека. Инспектор был человек благородный… Смелый, прямой, корректный и в значительной степени педант. …Если директор поступал не на точном основании устава, а это бывало, то он восставал и решительно протестовал. …Он был гласный городской Думы (выборный депутат в современном понимании. – О.Н.) и как таковой был самый беспокойный, до всего досматривался, всюду требовал строгой отчётности: «Коль скоро копейка общественная, она должна быть на счету».
Когда его не стало
«Приазовский край», когда не стало Дьяконова, сообщил: хоронили его «учащие, учащиеся и много публики». «Гроб с телом из квартиры покойного был вынесен преподавателями училища. Из собора гроб несли на руках учащиеся старших классов. Покойный завещал на свои похороны 400 рублей. Было истрачено на погребение 323‑50». Остальное потрачено на отпевание. То есть он заранее дотошно всё рассчитал и профинансировал, для того чтобы уйти в иной мир без единого упрёка от тех, кто в нём оставался. Но произошло то, чего он не предполагал: скорбные расходы взяла на себя городская казна.
Очень многие, особенно в Таганроге, до сих пор считают бесспорным фактом прототипности чрезмерную скупость Дьяконова. Этим пороком как раз и был наделён придуманный Беликов. И против этого трудно возражать: реальный инспектор годами ходил в одной и той же одежде и обуви. При этом одет был всегда опрятно. Брюки на нём были выглажены идеально. Но о невероятной бережливости этого учителя рассказывали самое несусветное. Говорили, например, что он донашивал «ботинки своих сестёр и летний бурнус-разлетайку» (широкий плащ с капюшоном. – О.Н.). Утверждали, что из-за экономии Дьяконов «зимою шубы не носил, а только лёгкое пальто». «Что он обедает не каждый день». Сообщали, что «в доме у него только два стула, один стол, кровать и ничего больше. Но этого никто не видел, потому что у себя дома Александр Фёдорович учащихся не принимал».
А когда его не стало, Павел Филевский неожиданно поведал о том, как Дьяконов «иногда помогал и даже щедро» тем, кто попадал в беду. Вспомнил, как молоденький учитель Логинов попытался интересно преподавать историю, выходя за рамки учебника, «но скоро наткнулся на директора и программу. После этого он впал в уныние и запил», наделав к тому же долгов «под проценты». Вот его-то и попытался спасти Дьяконов. Он «заплатил несколько сот рублей по векселям Логинова, наверное зная, что по выкупленным векселям ничего не получит». Годовое жалованье учителя тогда составляло около 700 рублей. То есть за выпяченной скупостью Дьяконова было сокрыто неафишируемое благородство поступка. И ведь в последнем они были очень похожи с Чеховым. Но разойдясь, они так и не сошлись. Остались друг для друга непонятыми. И это было сверхстранно.
Умножая зло
Чехов лучше многих и многих разбирался в человеческом устройстве. У него был непревзойдённый опыт «препарирования» людских пороков и слабостей. Он лично пообщался с каждым из 7446 заключённых, ссыльных, охранников и палачей на каторжном острове Сахалин. Сполна познал «место невыносимых страданий, на какие только бывает способен человек вольный и подневольный».
Там, на самом краю Земли, он напишет, что говорить громко здесь не боятся. Потому что ссылать дальше уже некуда. Доносы тоже не приняты. И бежавших политических не выдают. Только никакой высокой морали под это не подвёл. Но диагноз поставил: «Это объясняется отчасти и полным равнодушием ко всему, что творится в России. Каждый говорит: какое мне дело?» Так проявляется психология беликовых, о которых он напишет позднее. И подобных людей – множество. И как раз в них и заключается наша главная беда.
Именно на Сахалине он окончательно понял, что никаким насилием людей не переделать. Если они сами не захотят переделываться. Насилием умножается только новое зло. «Опечаленное и негодующее сердце писателя» вовсю болело от увиденного. Но его мало кто понимал. А надломленное общество продолжало порождать уродов – «племя террористов». Они по всей стране взрывали бомбы. Ими они убивали людей. Фанатично веруя, что после устранения ненужных откроется путь к счастью оставшихся.
Почти сразу после поездки на Сахалин Чехов пишет повесть «Дуэль», в которой добродушный доктор Самойленко в ответ на утверждение фон Корена о необходимости через насилие и каторжные работы избавляться от неугодных, тихо спрашивает его:
«– Как-то на днях ты говорил, что таких людей, как Лаевский, уничтожать надо… Скажи мне, если бы того… положим, государство или общество поручило тебе уничтожить его, то ты бы… решился?
– Рука бы не дрогнула».
И в этой повести критики начинают видеть то, что никогда не обнаруживали раньше у Чехова. Михаил Зельманов тут же рассмотрел в ряде его персонажей «представителей очумелой и вырождающейся интеллигенции, подонков образованного общества».
Вот и в Таганроге взорвали бомбу под квартирой неугодного учителя. Только позднее станет понятным, что к этому был причастен ученик гимназии. Будущий народоволец.
Из-за конфликта с инспектором исключают из гимназии Лазаря Богораза. И тут нужно вновь вспомнить отмеченную Павлом Филевским непримиримость Дьяконова. Тот писал, что он «очень не любил молодых либералов: «Коль скоро не в силах создать нового, не разрушайте старого. Прежде узнайте жизнь, а потом отрицайте её устои».
Но Лазарь Богораз торопился переделывать мир революцией. Создал подпольную организацию в Казани и завлёк в неё семнадцатилетнего Владимира Ульянова. Будущего Ленина. Его брат Натан Богораз тоже подался в народовольцы. В это же время Владимир Зелененко подрывал государственные устои в Петербурге. Оба этих бывших таганрогских гимназиста напишут потом воспоминания о Чехове. О том времени, когда обзывали его рыбой чехонью за созвучие с фамилией и сухощавость.
Зеркало убогости
После Сахалина привычный смех Чехова, зачастую очень забавный, почти уже не слышался. Его проза стала намного жёстче и актуальнее. Но там, где другой пишущий за скотство человека, за его подлость и пошлость отнёсся бы к нему с омерзением, как к дрожащей твари, Чехов не отторгает его. Остаётся деликатным. Терпеливым. Акцентирует. Не поучая. Неспешно и подробно описывая происходящее. Давая возможность каждому в самой примитивной обыденности увидеть собственное падение или надежду на желанное возвышение. Позволял каждому всмотреться в себя. И самому дать ответ: почему мы такие?
Моё сегодняшнее восприятие «Человека в футляре» очень существенно расходится с теми оценочными категориями, которыми меня наделили в школе. Раньше, например, я понимающе вчитывался в откровенное высказывание учителя Буркина. А теперь оно задевает уже совсем по-другому. Особенно тем, с каким убеждённым спокойствием он говорит: «Признаюсь, хоронить таких людей, как Беликов, это большое удовольствие». И с таким же чувством «доброго расположения» возвращались с кладбища и другие учителя.
И все они были объединены вовсе не светом христианской скорби. И не радостью от успения и вознесения. И не тем, что у усопшего земное сменяется небесным. Их переполнял с трудом скрываемый восторг избавления от неугодного. Они уже сами становились вместо Бога. Вовсю одаривали злобными суждениями «мерзкую рожу», забывая библейское: «Не радуйся смерти человека, хотя бы он был самый враждебный тебе».
Через этих учителей Чехов демонстрирует нам людей новой просвещённости. И происходит всё это очень буднично. Не сразу понимаешь, что во всём этом – интеллигентская бесовщина, почти надругательство над Христовыми заповедями.
Да, Беликов своей формальной идеальностью отвратителен. А его коллеги лучше? Ведь в официальном циркуляре, которым они возмущались, был прописан ко всему прочему и стандарт соответствия профессии: «Учитель должен быть религиозным». «Учитель сам должен быть человек нравственный». «Учитель должен быть благоразумным». «Учитель должен уважать правила приличия»… То есть один усердно соблюдал только форму. Другие лишь имитировали житейскую правильность. И все вместе учили других «разумному, доброму, вечному»…
Вот и спрашиваешь себя: разве Беликов – главное действующее лицо этого рассказа? Ведь он лишь зеркало убогости тех, кто его сотворяет и делает общественным явлением. А главным как раз и является это окружение. Всегда умствующее и практически ничего не делающее, чтобы изменить происходящее.
Навряд ли Чехов случайно дал своему персонажу такую фамилию. Ведь в своей корневой основе она – словесная родня белизне. А белый – значит противный чёрному, чистый и незамаранный. Что хотел сказать этим Чехов, именуя так «футлярного человека»? Неужто тем самым он отсылал нас к его давней изначальности?
Но в то же время беляк и белик – это заяц. А он, как известно, прочно связан у нас с образом трусливости. И при этом хорошо бы нам не забывать давнюю глубокомысленную присказку: если по заячьему следу пойдёшь, то и до самого медведя дойдёшь. Вот тут самое время и вспомнить, чем же заканчивается «Человек в футляре».
Наступила полночь. А Иван Иванович, слушатель рассказа учителя Буркина о Беликове, всё не спал и не спал, мучался в одиночестве своими размышлениями: «А разве то, что мы живём в городе в духоте, в тесноте, пишем ненужные бумаги, играем в винт – разве это не футляр? А то, что мы проводим всю жизнь среди бездельников, сутяг, глупых, праздных женщин, говорим и слушаем разный вздор, – разве это не футляр? …Видеть и слышать, как лгут, и тебя же называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и всё это из-за куска хлеба, из-за тёплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена, – нет, больше жить так невозможно!
– Ну, уж это вы из другой оперы, Иван Иваныч, – сказал учитель. – Давайте спать.
И минут через десять Буркин уже спал. А Иван Иваныч всё ворочался с боку на бок и вздыхал…»
Иначе не смог
Почему чеховеды проигнорировали следующий факт, для меня так и остаётся непонятым. Не верится, что они его просмотрели. А в обсуждении дьяконовской прототипности он сверхпринципиален.
В изданной в самом начале прошлого века мизерным тиражом книге «Из прошлого Таганрогской гимназии» приводится причина увольнения Дьяконова. Произошло это в 1886 году, когда приехал новый «попечитель Сольский», высокопоставленный проверяющий чиновник. Вот он и «выразил неудовольствие по поводу совершённых мелочей, даже не предусмотренных гимназическим уставом. На другое утро Дьяконов явился в гимназию и сказал: «Служу, как требует закон, а иначе служить я не могу» и подал прошение об отставке».
Остальные не воспротивились самоуправству, продолжили служить дальше. Дьяконов не смог. Пошёл на принцип, как и положено человеку с достоинством.
В его послужном деле осталась лежать благодарность прежнего попечителя «за успехи учеников». Одесским управлением с удовлетворением обращалось особое внимание «на его метод преподавания русского языка, хорошие педагогические приёмы и «умение держать учеников». За добросовестную службу он был награждён орденами трёх степеней Святого Владимира. Они вручались с девизом: «Польза, честь и слава». Благодаря каждому из них он получил очень солидную надбавку к пенсии, которая составила 1120 рублей.
В отставку Дьяконов был отправлен в чине статского советника. И если раньше он был задействован помимо гимназии в общественной жизни города как юрист, как переводчик, то последующие семнадцать лет его постоянно видели лишь ловящим бычков в таганрогской гавани. Больше городом он уже не был востребован.
Когда его похоронили, местная газета в этот же день возмущённо написала: «В гимназии задыхаются учащиеся от тесноты, испорченного воздуха и отсутствия рекреационной залы и просторных классов». И тут же Таганрог удивлённо ахнул. А потом разразился восторженными возгласами. Александр Фёдорович Дьяконов оставил удивительное завещание. Два своих огромных дома он передавал под училища. Весь свой капитал в сумме 75 тысяч рублей он определял «в пользу учителей начальных училищ, каковые в пособие к своему жалованью должны были получать проценты с этого капитала – семейные больше, одинокие – меньше, но обязательно все».
Чтобы было понятно, Таганрог получил в дар от учителя Дьяконова, если перевести на сегодняшние деньги, не меньше 90 миллионов рублей.
Шиллер оперативно отреагировал в газете на это невероятное событие. Как мне потом открылось, за этим псевдонимом скрывался давний корреспондент Чехова и ученик Дьяконова Абрам Тараховский: «Об Александре Фёдоровиче ходило много всяких анекдотов, но никто и никогда не говорил о нём как о человеке, которого можно подкупить.
За всё время существования Таганрога это первый крупный дар городу.
Здесь жили и умирали миллионеры-финансисты, которые бросали деньги как негодные бумажки, но городу оставляли гроши. Здесь наживали миллионы хлебники, но, умирая, завещали вывезти деньги из России.
И первый дар мы получили не от баловня судьбы – врача, не от счастливца-адвоката, не от владетельного помещика, а от «человека в футляре», от скромного труженика, обрёкшего себя на лишения ради «малых сих»…
И этот один… Александр Фёдорович Дьяконов.
О котором отзывались только иронически:
– Да он больной старикашка! Имеет сто тысяч, а живёт как нищий!..
Больной ли? Не билось ли у этого сухого, смешного на вид старика сердце героя?
Не заслужил ли он хоть теперь должных почестей, которые никогда не нужны были этому скромному человеку, но нужны живущим? Его портрет должен красоваться в думской зале. Его именем должны быть названы те училища, которые будут открыты в пожертвованных им домах. А в гимназии должна учредиться дьяконовская стипендия для детей преподавателей городских школ…
Можетъ быть, он и был «человеком в футляре». Но в этом футляре билось сердце, какого дай Бог всякому».
Как бы хотелось, чтобы в сегодняшних школах России во время обсуждения рассказа о Беликове сообщалась и реальная история о провинциальном учителе Дьяконове. Лучшего воспитательного эффекта со светом в окошке придумать трудно. Особенно в Таганроге.
Меня интересовало: как сохраняется в городе память об этом удивительном благотворителе? Никак. Как реальный человек он забыт. Деньги, которые он передал, бесследно улетучились во время большевистской экспроприации. Из завещанных им домов под училище остался один. В нём семь частных квартир. И на нём по-прежнему закреплена мемориальная табличка, сообщающая лишь о прототипности Дьяконова «человеку в футляре». И звучит это как надругательство над его памятью. А возле бывшей гимназии несколько лет назад установили памятник. Не ему, а Беликову. И вслед за Чеховым остаётся только воскликнуть: «Сколько ещё таких человеков в футляре осталось, сколько их ещё будет!»