Михаил Хлебников
Окончание. Начало в № 16–17
Изменилось ли что-либо в статусе Окуджавы во второй половине семидесятых? Вот характерный отрывок из воспоминаний одного из его современников: «Именно в это время Булат потянулся за неизменной своей, но до поры невидимой залу гитарой.
Все, кто уж стоял или двигался к выходу, застыли, словно мухи, попавшие в мёд.
Потекли обратно, реагируя на возникший в зале шум, и те, кто уже успел приземлиться в буфете и в барах.
Окуджава, не вставая с места, придвинул к себе свободной рукой стоявший на столике микрофон. Я не склонен обожествлять своих современников, но в тот момент первый и, кажется, единственный раз чувствовал так, словно сидел рядом с богом. Человекоподобным богом античных времён».
Кто может такое сказать и написать? Бывший студент со шкиперской бородкой, участник туристических походов, расставшийся с невинностью под песни Булата? Младший научный сотрудник, ставший целым старшим научным сотрудником? Нет. Автор – Борис Панкин, председатель Всесоюзного агентства по авторским правам. В начале восьмидесятых годов он перейдёт на дипломатическую службу и станет послом Советского Союза в Швеции. Отдадим должное. Поклонники песен Окуджавы выросли, но не предали кумира своей молодости. Пускай молодёжь слушала непонятную зарубежную или доморощенную рок-музыку, заматеревшие бывшие молодые шестидесятники вкусов не меняли.
И снова Окуджава обращается к большой исторической прозе. Новый роман появился не сразу. Первый раз текст засвечивается в журнале «Аврора» ещё летом 1973 года. Затем после солидной паузы последовала публикация первой части «Путешествия дилетантов» в хорошо знакомой нам «Дружбе народов» в номерах 8, 9 за 1976 год. И в двух осенних номерах за 1978 год журнал напечатал вторую часть романа. Таким образом, публикация затянулась на пять лет. В отличие от «Бедного Авросимова», который, как мы знаем, не залежался в рукописи, этот текст Окуджава мог спокойно отшлифовать, проконсультироваться со специалистами, переделать, подождать и снова поправить. Последовавшие события показали, что писательский подход со времён первого романа не изменился.
Прочитав первую часть свежего романа, Бушин понял, что его «любимый» автор, перефразируя Талейрана, «и забыл, и не научился». Уже тогда возникло желание «повторить пройденное». Из письма критика конца 1979 года: «История статьи довольно трудная. Когда появилась первая часть романа (3-й и 9-й номера за 1976 год), я, ни с кем не договариваясь, накатал статью и принёс её в «Москву», где раньше никогда не печатался, так как Алексеев каждый раз восхищался моими писаниями, но печатать их боялся. Поэтому надежда у меня была слабая.
Я уехал в Малеевку. Там дал почитать Викулову. Он пришёл в состояние экстаза, близкого к обмороку, и решительно заявил: «Я хочу видеть эту статью на страницах «Нашего современника». Что ж, говорю, печатай. Он срочно уехал в город, а вернувшись дня через два, вдруг промямлил с кислой миной: «У журнала сейчас трудные времена, нас и так терзают» и т. п. Видно, с кем-то посоветовался».
Первая попытка напечатать статью в «Москве» сорвалась – редакционные правки не устроили критика. Казалось, что статья окончательно зависла и ей уготовано место в дальнем ящике рабочего стола Бушина. Но тут произошли два события. Журнальная публикация второй части романа и шестидесятилетний юбилей главного редактора «Москвы» Михаила Алексеева. По поводу второго Бушин высказал предположение, что получение к юбилею звания Героя Социалистического Труда «раскрепостило» Алексеева. Но я бы хотел напомнить читателю и о мистическом факторе. Один из предшественников Алексеева на посту главного редактора «Москвы», не слишком известный советский прозаик Евгений Поповкин, также рискнул, и в 1966 году журнал подарил своим читателям роман «Мастер и Маргарита». Материалист и коммунист Бушин отверг бы подобные интерпретации, хотя параллель, наверное, оценил бы. Тем более что две публикации в журнале разделяли пусть и неровные, но в чём-то символические тринадцать лет… Понимая, что статья – последний шанс широко заявить о себе в литературе, Бушин бьётся за каждую её строчку. В итоге она печатается в первозданном виде.
Но до этого произошла ещё одна почти мистическая история. О своём критике публично через десять лет вспомнил сам Окуджава. 23 мая 1979 года «Литературная газета» печатает большое интервью с автором «Путешествия дилетантов». В нём Окуджава рассказывает и о работе над романом, и о себе как о писателе. В том числе прозвучало важное признание: «Я не вижу принципиальной разницы между тем, что делал в стихах, и тем, что делаю сейчас в прозе. Для меня роман – это просто другая форма того же, о чём я говорил в стихах, потому что мой герой хотя и претерпевает некоторые изменения, но, в общем, это тот же самый лирический герой».
Ключевые слова. Окуджава пытался писать прозу на интонации, явно механически перенося в романы приёмы и технику своей поэзии. Того, что подобный селекционный (в чём-то даже в духе опытов академика Лысенко) подход может привести к незапланированному результату, он не видел. И сказать ему было некому. Друзья и поклонники Булата не могли огорчить «человекоподобного бога» даже намёком на изначальную, врождённую слабость его романов и повестей. Она заключалась в том, что они всегда оставались «опытами», «пробами»; дилетантизм генетически вшит в его прозу. Безусловное обаяние стихов и песен Окуджавы не перелагается на язык и темп прозы. Но видеть этого ему самому было не дано, а сказать со стороны оказалось некому. Если что-то и бродило в сознании, то там и оставалось. Вот чем осторожно делился с собой в «Дневнике» Нагибин: «Прочёл роман Булата Окуджавы «Свидание с Бонапартом». Странное впечатление. Написано несомненно умным и талантливым человеком, а что-то не получилось. Раздражает его кокетливая игра с языком, который он недостаточно знает. Но дело не в этом, среднехороший редактор без труда устранил бы все огрехи. Он не может выстроить характер. Все герои сшиты из ярких лоскутьев, словно деревенское одеяло, ни одного не ощущаешь как живой организм, и налиты они клюквенным соком, не кровью».
Партийная дисциплина присутствовала не только у членов КПСС. Сам же поэт в интервью говорит о необходимости и нужности для него критики. Подобный зачин всегда требует уточнения. И оно последовало. Если настоящая критика есть соединение анализа и уважения к автору, то есть так называемая критика, не соблюдающая ни первого, ни второго: «К сожалению, у некоторых молодых критиков полемический азарт часто перерастает в раздражительную жажду обличения, а раздражительность, как известно, мать недоброкачественности. Однажды молодой критик с радостью уличил меня в неграмотности, заметив, что герой моего романа написал фразу: «…заботились об удобностях производить революцию». Да вышло так, что изобличил себя самого, ибо я просто переписал из документов фразу Пестеля».
Для Бушина приведённый пассаж оказался оскорбительным вдвойне. Во-первых, его даже не назвали по имени, а во-вторых, наградили званием «молодого критика». Дело в том, что Бушин и Окуджава – одногодки, дата их рождения – 1924 год. Общность судьбы военного поколения должна сглаживать идейные и эстетические расхождения, разницу статуса в литературном сообществе. Поэт же небрежно отделил себя от «молодого критика», снисходительно указав тому на его ошибку. Совсем скоро пятидесятипятилетний «молодой критик» побеспокоит мэтра в очередной раз…
Статья Владимира Бушина «Кушайте, друзья мои. Всё ваше» появилась в седьмом номере журнала «Москва» за 1979 год. Основа статьи – тот же самый приём, хорошо знакомый нам по тексту критика в «Литературной газете». Обильно и щедро цитируется роман, автор статьи на время как бы уходит в тень, позволяя читателю посмаковать многочисленные стилистические красоты «Путешествия…»: «Чудо падения от взлёта в бездну», «страдание, похожее на плотный дым без определённой формы», «в доме происходил какой-то озноб», «живые души гнили заживо», «Завтра меня убьют. Я затылком чувствую», «за окнами брезжили сумерки», «рот, обрамлённый усиками», «быть на смеху не хотелось», «постепенно ударило четыре», «они очнулись спустя несколько часов, когда Петербурга и след простыл»…
Цитаты и выписки в количестве нескольких десятков из «Путешествия дилетантов» можно с толком использовать как материал для двух или трёх семинаров. Будущие филологи или редакторы на практических занятиях указывают типы ошибок и предлагают правильные варианты. Также в очередной раз «не очень» получилось и с исторический матчастью. Отдельный пассаж посвящён нетипичным взглядам романиста на церковные ритуалы. Поминки заменяются панихидой, псалтырь – акафистом, который к тому же не поётся, а читается…
Чтобы статья не превратилась в элементарное перечисление ошибок и проблемных мест романа автор прибегает к интересному способу. Он вводит в текст критика Зет. Бушин играет роль простоватого читателя, «не замечающего» промахов и огрехов, а беспощадный Зет указывает благодушному Бушину на очередной прокол Окуджавы. Вот автор в весьма сдержанной манере отмечает, что роман насыщен иностранными словами и целыми предложениями, на что едкий Зет немедленно реагирует: «Правда, критик Зет, известный всем желчевик и грубиян, говорил мне:
– Какие там иностранные языки! Окуджава даже слово madame не может написать без грамматической ошибки, пишет – и сколько раз! – madam. В выражении vis-a-vis делает три ошибки: viz-a-vie. И так всюду. Его французский – это всем известная старинная смесь французского с нижегородским».
Выбранный Бушиным метод разбора разительно отличается от привычных к тому времени лекал и правил построений критических статей и очерков. В их основе лежали три кита: пересказ, цитирование и уход в обсуждение высоких тем. Советские критики любили «задуматься» и величественно воспарить над обсуждаемой книгой. «Гражданственность», «нравственность», «портрет времени и эпохи» заставляли забыть о сюжете, стилистике и героях. Подход Бушина – технически прямолинейный и даже лобовой – оказался невероятно действенным и впечатляющим. Так давно никто не писал. К автору статьи «Кушайте, друзья мои. Всё ваше» пришла нешуточная слава. С нескрываемым удовольствием он цитирует в дневнике восторженные отзывы благодарных читателей. Доброжелатели сетовали на излишнюю пристрастность, отступление от академического стиля изложения: «Я ответил:
– Да ведь и без того вокруг столько спокойствия! Надо хоть раз в 10 лет взбаламутить море! Если бы автор был 20-летний начинающий, я, конечно, не позволил бы себе писать так. А тут – прославленный на всех континентах 55-летний мэтр. И по его произведениям в мире судят о сов. литературе».
О популярности статьи Бушина свидетельствует такой нетривиальный факт, как появление в самиздате статьи двух филологов-диссидентов – Валентина Новосельцева и Роксаны Урбан «Ворона кричала нечленораздельное». Защитники Окуджавы сетуют на тотальный и сокрушительный характер статьи: «Имея такой солидный умственный багаж, критик с первых строк с нескрываемой поспешностью обрушивается на Окуджаву. Он ставит, что называется, все вопросы ребром…»
Во многом успех статьи объяснялся тем, что просвещённый, со вкусом толкующий намёки и подтексты читатель увидел в ней прежде всего эпизод борьбы между либеральным и консервативным лагерями советской литературы. Представители и сторонники первого читали июльский номер «Москвы», чтобы отвергнуть и осудить. В «Литературной Грузии» знакомый нам гипермарксист Валентин Оскоцкий выступил со статьёй «Памфлет или пасквиль?», из которой следовало, что текст Бушина – счастливое соединение первого со вторым. Для читателей из патриотического стана статья Бушина воспринималась в качестве удара по либеральному лагерю как таковому. И здесь, собственно, литература отступала на второй план. Для самого романиста же и его поклонников такая версия, как ни странно, представлялась наиболее комфортной. Все претензии к стилю, владению языком, исторической достоверности снимались простым и понятным мобилизующим тезисом: «Нашего Булата травят». В 1984 году, отвечая на вопрос журнала «Юность» о том, какой критик смог повлиять на его творчество, Окуджава не без лихости отвечает: «Статьи В. Бушина. Читая их, я убедился, что стою на правильном пути». Демонстрируя выдержку и характер, он пишет роман «Свидание с Бонапартом» – последнее своё упражнение в исторической прозе. Впрочем, побеждённым Окуджава себя не ощущал. Или запрещал себе такие чувства.
Что касается творца критического бестселлера, то для него настали не самые лучшие времена. На несколько лет имя Бушина исчезает из литературного пространства. Степень его «выключенности» символизируется написанием им предисловия к роману южноафриканского прозаика Монгане Сероте с говорящим названием «Каждый рождается в муках». Естественно, роман посвящён теме апартеида и борьбе чернокожего населения за свои права. Лишь с издевательской частотой продолжали выходить всё новые переиздания его «небольшой, но вполне приличной книжечки» о Марксе и Энгельсе. Впрочем, объём книги постоянно рос. Первоначальные триста страниц скромной по формату книги превратились в почти шестьсот страниц полноценного книжного издания. Но в финале каждого из них молодой Ульянов всё так же триумфально возвращался в нетерпеливо ожидающую его Россию.
Самого Бушина высадили из поезда на безвестном полустанке. Даже те, кто хвалил в глаза задиристого критика, понимали, что «похвалить» и «поощрить» – разные вещи с разными последствиями. Стороны обменялись ударами, результат зафиксирован. Никто не мог гарантировать, что возомнивший о себе критик не развернётся и не откроет огонь по своим. «Своих» же для Бушина в советской литературе особенно и не было. Не случайно, что в первые годы перестройки он без колебаний обрушился на тех, кого раньше не мог достать: Георгия Маркова, Владимира Карпова, Юрия Бондарева. Печальный парадокс в том, что по-взрослому критик смог проявить себя только после распада Советского Союза. Неприятная для оппонентов зоркость, умение увидеть слабые места и их высмеять, полемическая задиристость оказались востребованными. Слова другого небезобидного критика – Корнея Чуковского – о том, что в России нужно жить долго, в случае Бушина блестяще подтверждаются практикой. Что касается Окуджавы, то его стихи и песни точно пережили своего создателя. Большая русская литература умеет удивительно точно отделять нужное от преходящего, временное – от вечного. Быт незаметно вымывается, остаются поэты, прозаики, критики со своими словами. И этого вполне достаточно для нас всех.
